Статьи, книги, фильмы, документы
Сертификационный случай №2
А. Федосова
БАБОЧКА ЗА СТЕКЛОМ
(ОПИСАНИЕ ТЕРАПЕВТИЧЕСКОГО СЛУЧАЯ)
(37 сессий)
1. Общие сведения (возраст, образование, профессия, семейный статус и т.д.).
Галина, 34 года, высшее (романо-германская филология, экономика), не замужем. Живет с матерью. Отец умер 4 года назад, родной брат повесился во время ее студенчества. Работает директором рекламного агентства (дома).
2. Первое интервью.
- Описание проблемы (жалобы, симптомы и т.д.);
Галина обратилась по поводу депрессивного состояния. Жалуется на безысходность, внутреннюю дрожь. Страдает биполярным аффективным расстройством с 1998 года, депрессивная фаза длится с середины сентября до середины апреля, потом начинается «подъем». Принимает антидепрессанты «чтобы не покончить жизнь самоубийством». Галине ничего не хочется, только иногда «убить себя». О запросе говорить не может, цель терапии не представляет, результата не видит. Я спрашивала, как же можно судить о результате терапии, если не представлять его. На это Галина молчала.
- Что послужило поводом обращения за психотерапевтической помощью, почему именно сейчас клиент пришел на психотерапию;
Пришла на терапию, так как «наступила осень и нужно что-то делать». Раньше обращалась к двум терапевтам (2 и 8 сессий соответственно), но это ей ничего не дало. Ничем никто не помог и не сможет помочь. На вопрос, почему все-таки пришла ко мне, Галина пожала плечами и промолчала… Хочет, чтобы стало лучше, боится, что покончит жизнь самоубийством. По поводу причины выбора именно меня, сказала, что ее подруга посоветовала, сказав, что я очень хороший терапевт. Все время обвиняет себя в несостоятельности, что «плохая», что все вокруг «плохо».
- Развитие событий внутри интервью (основные темы, терапевтические действия и реакции клиента на них);
Галина – высокая худощавая темноволосая женщина с большими выразительными глазами. Движения замедленные, передвигается плавно, медленно поворачивает голову или поднимает лицо. Впечатление общей заторможенности. Очень грамотная речь. В начале сессии Галина села довольно далеко напротив меня. О себе Галина сообщала только демографические данные, после моих вопросов делала длительные паузы и внимательно на меня смотрела. Сообщила, что «ничего не делает для себя». Я спросила, для кого же она пришла ко мне. Она сказала, что вроде бы для себя, но это ее не отвлечет… На вопрос «не отвлечет от чего?», Галина промолчала. Почти всю сессию Г. сдерживала слезы. Я обращала на это ее внимание, она тут же меняла позу, задерживала дыхание и вытирала глаза. Говорить об этом не хотела. На любой мой вопрос о чувствах Галина ответить не смогла, говорила, что «не знает». Говорила о том, что ни на что не способна, что «никакая» (у меня было во время сессии подобное ощущение: я думала о своей некомпетентности).
- Взаимодействие клиента и терапевта (первоначальные реакции переноса, какие чувства вызывает, были ли трудности взаимодействия и т.п.).
Мне было тяжело, так как Галина почти все время молчала, и мне приходилось напрягаться, чтобы задавать ей вопросы, не нарушая ее безопасности. Меня пугала ее медлительность и долгие молчаливые паузы. Я никогда не работала до того с клиентами, которым поставлен психиатрический диагноз. Я думала, что я не смогу справиться с запросом (который так и не был в сессии озвучен), что у меня нет компетенции. О диагнозе Галина сообщила за 10 минут до окончания сессии, и я испугалась. Основные способы прерывания контакта в сессии у Галины: дефлексия, ретрофлеския, интроекты, проекции. После ее ухода я боялась еще два часа, думала о том, что у меня ничего не получится, что я никогда не общалась с такими людьми в жизни, что как же ей, наверное, тяжело. То же самое, возможно, происходит и с ней. Но мысли о том, что ей тяжело, не сопровождались никакими чувствами (не было ни жалости, ни сопереживания. Просто констатация фактов). У меня появилась гипотеза о том, что после самоубийства брата Галина не прожила всех посттравматических фаз, и у нее ПТСР. Кроме того, скорее всего, Галина запрещает себе чувствовать. Она обесценивает себя, терапевта и все, что она делает.
3. История жизни клиента.
- Ранее детство, ранние воспоминания;
На второй сессии Галина рассказывала о своей жизни. Про ранее детство сказала, что «ничего там интересного не было». Росла в интеллигентной семье. Родители отчужденный, запрет на проявление чувств, отстраненная, «правильная» мать и отец-подкаблучник. Прикасаться друг к другу в семье было не принято. К подругам и друзьям не прикасается до сих пор, только, когда «есть мужчина». Была комсоргом класса и школы, общалась со всеми поверхностно, формально, поскольку перешла в другую школу на Печерске (элитный район), а там уже все до того дружили между собой. Перед поступлением была одинока, были две каких-то странных подруги, с которыми поссорилась. Папа стал пить, перестал работать, «начался ад», в последние годы его парализовало, и он скончался. Перескакивала на тему мамы, с которой живет в одной 3-комн. квартире с 2003 года постоянно. С 17 лет жила то дома, то на квартирах съемных, то во Львове, а когда «приходилось возвращаться домой, в ад, было ужасно, ужасно». Маму хочет поменять из-за того, что она «несуразная и инертная», удивляется, как мама при такой непрактичности дожила до 64 лет (когда я обращала ее внимание на то, что мама помогает ей, поддерживает дом в порядке и работает, не отвечала и молчала). Когда видит что-то мамское в себе, стыдно за себя. Интроецирует, что «Надо любить маму» (сдерживает слезы). Видимо, отщепляет от материнской фигуры все положительные качества (впоследствии, как я не пыталась с ней заговорить о положительных маминых качествах, ничего не получалось).
Хочет общаться с кем-то по настоящему, чтобы чувствовать, а не быть, как «лед». Я сказала, что для меня, когда кто-то плачет, это совсем не про лед. У нее было искреннее удивление. Когда отец запил, было унижение, стыд, осталось до сих пор. Я: «Но он умер». Смотрит с удивлением.
Заплакала после слов «Но я не живу уже семь лет!». На вопрос, что же произошло семь лет назад, молчит. Она героически боролась со слезами и говорила, что они не помогают ничем, а потом все-таки расплакалась. По окончанию сессии спросила, не безнадежный ли у нее случай. Чувств никаких. Мысли «те же». Обесценивает все, что было в сессии, как и на первой встрече.
Умеет искусно скрывать свое состояние от всех, включая маму, в других ситуациях ведет себя компенсировано. Я сказала, что здесь и сейчас именно то время, когда можно делать то, что хочет. На это она ничего не ответила.
У меня появилась к ней жалость во время ее печальной истории. Я хотела спать, когда Галина рассказывала, как отец начал пить. Когда писала протокол сессии, тоже невыносимо хотелось спать.
Все время в сессии хотелось ее чрезмерно жалеть. Я попала в слияние с клиенткой, у меня временами появлялись идеи брать с нее меньше денег, угощать ее тортом и чаем и мысли о том, что хорошо бы с ней дружить, чтобы она меньше страдала. Вот тогда бы я ей помогла! Было сложно разделяться с ней и не слиться до конца.
- Отношения в родительской семье;
Об отношениях с матерью говорит с трудом, «выдавливая» слова, по ее словам, мать презирает. Мать заботится о ней, готовит ей еду, но слишком часто входит в Галину комнату посмотреть телевизор или поговорить. На что Галина молчит, хотя «страшно злится». Никогда не сказала матери о том, что хотела бы остаться одна в комнате, потому что «так нельзя». О жизни с родителями говорит, что все было как у всех.
- Травматические события детства;
По словам Галины, в детстве их не было. А, когда она была студенткой первого вуза, повесился брат, что она перенесла «нормально», бесстрастно, потому что «нужно ли плакать, если все-равно ничего нельзя сделать». И то о чем говорила позже – пьянство отца.
- Основные конфликты и способы их решения;
Конфликт с матерью. Замалчивается обеими сторонами. Мать ретрофлексирует, Галина подавляет чувства, переживает депрессию, винит себя за все, происходящее с ней и вокруг нее. Нарциссически или обесценивает или идеализирует себя или партнера.
4. Текущая жизненная ситуация.
- Что в текущей ситуации вызвало актуализацию конфликта?
Отношения с матерью. Нет мужчины.
- Степень фрустрации в текущей жизненной ситуации.
Крайняя.
5. Динамика терапии.
· Сеттинг (параметры, их установление, поддержание, нарушение); Сначала Галина ходила ко мне дважды в неделю до 10 встречи (она говорила, что у нее будет повод выйти из дому хотя бы дважды за неделю, так как она работает дома и особо не выходит никуда, за продуктами ходит мать). Потом я предложила приходить раз в неделю. Один раз (на второй сессии) Галина опоздала на 20 минут, объяснив, что «Это сопротивление». В последующем времени сеттинг был выдержан до конца марта, когда дважды Галина переносила сессии на другой день, ссылаясь на выставку рекламы или поломку водопровода. В марте она уехала на Драгобрат кататься на лыжах, потом продолжила терапию до начала июля по средам, в середине сентября вернулась, а в конце ноября ушла из терапии, не завершив ее на сессии (не попрощавшись). Я думаю, что ее уход был связан с негативным переносом. Мне она к тому времени стала надоедать. Я с раздражением думала о ней, что она не соответствует моим ожиданиям, что я не соответствую ее, что особого прогресса в терапии не наблюдается (как бы МНЕ хотелось). Что она состоит в привычных, опасных и разрушительных для нее отношениях зависимости и т.п.
Работа с клиенткой началась в конце сентября 2007 г., закончилась в ноябре 2008. Депрессивная стадия тянулась с момента окончания Джазового фестиваля в Коктебеле до середины апреля. Через два месяца после начала работы с Галиной я получила заочную супервизию Н. Голосовой во время трехдневки по травмам и кризисам, и вынесла оттуда убеждение, что, возможно, мне придется работать как поддерживающий терапевт, во всяком случае, пока она со мной пережидает депрессию. Первые сессии были посвящены сбору анамнеза, выяснению проблемы. После 8 сессии (Галина рассказала, как она душила своего отца незадолго до его смерти, когда он был уже парализован и не мог сопротивляться и смогла отреагировать чувство ненависти к нему) в терапии начался некий прогресс. В жизни клиентки с конца января стали происходить изменения в сторону повышения активности (Галина стала ходить в бассейн, расширила социальные контакты, занялась ремонтом квартиры), но она это все обесценивала, с терапией не связывала, хотя и говорила, что в прошлые годы она ничего такого не пыталась делать, а «сейчас просто так получилось, нужно же что-то делать». Я часто осознавала свое слияние с ней, когда мне хотелось ее спасать. Мне было тяжело выбираться из этого состояния. Я в первые три месяца думала о Галине в перерывах между сессиями, переживала за нее.
Приходилось много работать со сверхобобщениями («Все плохо», «Я не помню ни одной книги», «Я ничего не умею»).
Было обидно (и я говорила об этом, что вызывало удивление клиентки), когда я чувствовала, что Галина не проявляет ко мне интереса, «не видит» меня. Она отвечала ровным спокойным голосом, что она очень интересуется мной, просто ей достаточно того, что она обо мне знает. Я помню, как я мечтала, чтобы мы с Галиной перешли на «ты», и когда-то ей сказала об этом, на что она ответила, что с терапевтом она не считает возможным быть в таких отношениях, для нее называть на «ты» это «когда можно позволить все».
С середины апреля, когда Галина вернулась с Драгобрата, ее настроение стало выравниваться, потом она изменилась. Поведение ее стало гипоманиакальным, очень активным. Она была непоседливой. Если раньше она сидела статично, почти не шевелясь, то теперь ее тело находилось в постоянном движении, а я, наоборот, стала более статичной (мне хотелось, чтобы она не была столь суетливой, и я пыталась ее уравновесить). Иногда мне это удавалось. Как-то я провела эксперимент, попросив ее усилить движение (она гладила себя по предплечьям), после чего Галина расхохоталась и сказала, что «начались какие-то неприличные ощущения, связанные с сексом». (Через некоторое время она познакомилась с молодым человеком, с которым пережила полугодовой роман. До того она ни разу не говорила о сексе, подавляя энергию.) В это время она ходила к какому-то художнику, хотела помочь ему, чтобы найти для него издателей (он хотел иллюстрировать «Божественную комедию» Данте), а он ее выгнал, так как «она ему надоела». Она, по ее словам, подолгу каждый день находилась у него в мастерской. («Он же все-равно там сидит, никуда ему идти не нужно»). У меня создавалось впечатление, что она не понимает, что человек может хотеть быть один и что она забыла, что сама недавно стремилась к одиночеству. Мне иногда казалось, что она уж сильно поменялась, вроде стала другим человеком.
- Формулировка и работа с запросами.
За все время терапии Галина ни разу не сформулировала конкретного запроса. Каждый раз она говорила, что хочет, чтобы стало лучше и чтобы что-то изменилось. Используя мощную профлексию в жизни и в терпевтических отношениях, она почти не обозначала своих потребностей. В апреле она принесла мне два билета в филармонию. Я отказалась их взять, так как в тот вечер была занята другим и обсудила с ней то, что она хочет подарить мне эти билеты, не спросив у меня, люблю ли я джаз, свободна ли я в это время и вообще удобно ли мне принимать подарки от клиента. Галина обиделась. Она проективно решила, что я «как интеллигентный человек» должна любить джаз и что мне будет приятно. В обыденной жизни Галина так же точно поступает. Она упреждает желания людей (не спрашивая их о том, нужно ли это). В одной из ее историй о мужчинах звучало, что как-то она сбежала во Львов, где жила с неким молодым человеком. Она как-то сделала пюре из картофеля, моркови и свеклы (трехцветная радуга в тарелке), которое он выбросил в унитаз, сказав, что он вообще пюре ненавидит, после чего последовал скандал. О своих чувствах и потребностях людям она обычно не говорит, опасаясь быть навязчивой. Я говорила ей, что как люди тогда могут что-то знать о ней. Она же считает, что им все и так видно.
Поддержкой для меня были слова Робина, что запроса может и не быть никогда. Основной мета-потребностью Галины была потребность в признании, иногда – в безопасности. В основном Галина находилась в нарциссическом поле, но уходила в шизоидное, когда я ей задавала вопросы о чувствах.
- Основные темы и их динамика.
Отношения с мужчинами (я привожу отрывки из некоторых сессий).
17 сессия.
Последняя встреча в 2007 г. Галина говорила, что ничего не планирует на новогодние дни, так как “ничего хорошего не будет. Надо убить время. Нигде не весело.” Составляли список того, куда можно пойти. Она удивилась, что так много мест, где можно провести время. Опять погрузилась в рассуждения, что никому не нужна, что убогая. Я спросила, кто ей это говорил. Она:”Мужчина...”. Я: “И что, действительно говорил?”. Галя: “Нет, но как-то давал понять”. Рассказала про некоего жениха, который выгнал ее из съемной квартиры. И про другого, который был женат и имел еще любовницу (она узнала об этом, когда уже влюбилась, ей сообщила его первая жена). На вопрос, почему не расставалась, что он ей давал, сказала, что радовал и развлекал. (Нужно сказать, что про мужчин она говорила несколько раз до этого, но вскользь, очень ускоряя при этом темп речи. У меня было впечатление, что она избегает этой темы, контакта с чувствами про мужчин. Когда я ее останавливала, просила говорить медленней, она перескакивала на другие темы).
На вопрос, как она могла бы порадовать себя, говорит, что никак. Только кто-то другой может ее обрадовать. Продолжила историю тем, как в конце-концов жених “кинул ее на 1000 долларов”. При этом она считает себя виноватой, так как прошляпила и поверила. Чувств к этому мужчине никаких не испытывает, так как все закончено. В это время я вскочила в бешенстве с кресла и сказала, как меня прямо в этот день кинули постояльцы (которые снимают у меня квартиру) на три тысячи долларов. На это сообщение Галина расхохоталась. Я спросила, что с ней. Она сказала, что это ее поддержало, так как если терапевта кидает, то ее могут тем более. Я изложила свою концепцию, что у меня вот как-то с совестью все в порядке, это не я кидала, я честна перед собой и перед ними. А они – да, мерзавцы. Ее это обрадовало. Она чуть-чуть расправила плечи, стала громе говорить. Но отмечала, что все-равно какая-то тяжесть ее сдерживает, “парализует” кисти. Я предложила в виде эксперимента побить кулаками по подлокотнику дивана. Она долго отказывалась, мотивируя тем, что она знает, что ей станет лучше, но ощущение это все-равно уйдет. (Это ее обычный механизм – не начинать, так как не будет постоянного эффекта; не встречаться, так как “закончатся отношения все-равно”).
Я сказала, что мы ничего не можем сохранить навсегда, все приходяще. Но если она попробует, то ощущение по крайней мере будет. Галя стучала минут пять, усиливая интенсивность и скорость ударов по подлокотнику, потом сказала, что ей стало лучше, больше энергии, расправила плечи, глубже задышала. Потом я ей подарила раковину со свечкой на Новый Год, она обрадовалась. Перед уходом с хохотом рассказала, что когда-то снимала квартиру и украла там сковородку, что ее тоже развлекло. Ведет себя в коридоре, одеваясь, интеллигентно и задушевно, в то время как во время сессии очень, очень печально и тягостно. Она меняется сразу же, как только кончается сессия, быстро переходя к светскому общению. Я замечаю, что сейчас она больше мне доверяет и ближе сидит.
На этой сессии у меня возникла гипотеза о любовной зависимости Галины. То, что она описывает, как раз характеризует этот вид аддикции. “Живу, когда люблю. Люблю мерзавцев”.
.........................
В мае 2008 г. Галина познакомилась с молодым человеком 37 лет, неким Р., бывшим уголовником, нигде не работающим, который проводит время на фестивалях авторской песни и страдающим алкогольной зависимостью. Галина решила его спасать, “просветить”, повезти куда-нибудь, книги читать, так как “его в детстве мало любили”. Говоря о нем в сессиях. Она заметно оживлялась, глаза ее горели. По началу она с упоением рассказывала о том, как она наконец веселится, как жизнь ее обрела смысл. У меня была гипотеза, что она скрывает от меня некоторые аспекты их отношений, увиливает от ответов на некоторые вопросы ( я проверяла свою гипотезцу о том, что Р. избегает ее, издевается над ней). Как потом выяснилось, отношения их характеризовались садо-мазохисткой окраской, Р. был аддиктом избегания, время от времени исчезал, не звонил. На каких-то коллективных мероприятиях вел себя так, как будто не имел с Галей никаких отношений. Она очень мучилась, говорила ему об этом, но он был бесстрастен, пугал, рассказывая всякие истории из криминальной жизни. Роман их продлился до конца ноября 2008 г., закончившись дракой, когда по словам Галины Р. чуть ее не задушил, обвинив во всех своих бедах.
Интересно то, что у нее в сентябре депрессивная фаза не началась. Она была на “подъеме”, когда мы возобновили работу. Но, по ее словам, Р. стал какой-то заторможенный, начал жаловаться на нежелание вставать по утрам, сокращение социальных контактов, лень и апатию. (Видимо, он взял на себя симптом, почти впал в индуцированный психоз). Галина до середины октября еще упоминала о Р., а потом резко отвечала, что не хочет о нем говорить. Только сказала, что она жила все это время под Дамокловым мечом, а мне не говорила, так как ей было стыдно, что я буду ее осуждать. При этом того, что я ей сочуствую, она, казалось, не слышит.
В конце ноября Г. позвонила мне в воскресенье вечером (до того она никогда не звонила мне в выходные дни, мы так договорились, кроме каких-то экстремальных случаев) и попыталась обвинить меня в том, что у нее “не получились отношения” и тепер ей будет “снова плохо и никак”. И “как же модно верить людям?!” (Примерно таким же образом она обвиняла свою мать в неудачах личной жизни. Тут я столкнулась с переносом на меня материнской фигуры, видно, это сопровождало ее уже некоторое время, только она, по своему обыкновению, «не могла обижаться на меня»). Я довольно резко прервала разговор, сказав, что не беру себя ответственность за ее отношения с этим мужчиной. Наутро она извинилась по телефону, сказала, что погорячилась и была не права. Я спросила, придет ли она на следующую сессию. Она ответила, что позвонит и больше в моей жизни не появилась.
Отношения с родителями и родственниками.
Я приведу избранные отрывки, которые иллюстрируют динамику работы про родителей.
В начале 8 сессии рассказала, что была на выставке, после чего случилось ухудшение, так как там были люди, и подходили, спрашивали разное, а она не могла ответить, и было стыдно. Таблетки уже не помогают, я спросила, говорила ли она об этом врачу. Ответ: «Нет». Сказала, что у нее есть приступы, когда ничего не соображает (похожие на «Jamaisvu” и “Jamaisentendu”). Я спросила, где это происходит – дома, на улице, в транспорте…? Тогда она сказала, что дома ей плохо и что дома у нее нет. Везде плохо. Я спросила, чего такое дома есть, что там плохо. Молчала несколько минут. Я спросила, чего там нет, что могло бы улучшить. Ответ: «Ничего нет». Я предложила нарисовать дом и себя в нем. Она минут десять говорила, что не умеет рисовать, что не представляет, как, что рисовать незачем, так как ничем не поможет. Я сказала, что, конечно же, не поможет, что ей вообще никто и ничто не поможет, если она не постарается для себя сама. Она сказала, что не знает, как. Я предложила нарисовать планировку квартиры. Она нарисовала сначала схему коричневым цветом без окон и без дверей. Когда я заметила, что дверей и окон нет, добавила их на плане. Потом раскрасила в серый цвет комнату, где жил папа (нарисовала первым), потом мамину комнату и кухню в зеленый, а остальное, включая свою комнату, коридор и санузел – коричневым.
Мамины владения (комната и кухня) самые энергичные и яркие, папина – тусклая (она туда не заходит почти никогда). Рассказала, что зеленым цветом мамину комнату рисовала, так как там цветы, гадкие и чахлые, и что мама не может нормальные цветы вырастить. Я спросила, а может ли сама Галя. «Да, но я ничего не делаю». Позже она сообщила, что мама готовит еду, но гадкую и невкусную. А в прошлом Галя еду готовила, и вкусную (она впоследствии нарисовала цветы и вкусную еду в кухне, куда пришла в гости к маме). Я предложила нарисовать людей. Она сказала: «Я даже не знаю, кто к нам придет». Я: «Никто, так как некому открыть дверь. Вас же на картинке нет». Она дорисовала себя в своей комнате, а маму на кухне одинаковым схематическим образом (позже раскрасила, одела в разную одежду).
Сказала, что, несмотря на то, что она нарисовала в своей комнате всякие красоты, это клетка. Я ответила на это, что на рисунке можно все изменить, выйти из клетки, дорисовать среду. Она сказала, что мир для нее – клетка. Я сказала, что можно нарисовать другой мир. Она удивилась. Предпочла не выходить, а «остаться в квартире».
Рассказала, что мама приходит в комнату смотреть телевизор, а Галя не может ее выгнать. Она и хочет и не хочет с ней быть. Мама ее раздражает, но говорить ей об этом нельзя, так как обидится. Лучше страдать самой. Хочет маму изменить, чтобы та была практичной и энергичной. Поговорили о том, что люди не меняются, а меняется отношение к ситуации.
С полярностями отношения к маме работать не захотела, сказала, что это ничего не даст. Она сказала также, что мама не смогла ее любить, и теперь «все из-за нее». На мой комментарий, что иногда мамы не умеют так любить, как нам надо, а умеют так, как умеют, Галина склонилась над столом и трагическим протяжным тоном сказала, что хочет себя убить. Я впала в секундное замешательство (испугалась), а потом спросила, как она относится к маме в действительности. Она опешила и воззрилась на меня. Я сказала, что, как мне кажется, что метафорически самоубийство может принимать форму переезда, увольнения, разрыва отношений, разрушения. Тогда Галя задумалась и долго смотрела на маму на картинке. Сказала, что она не знает, как она к ней относится. Хочет видеть, но не хочет беседовать. А если мамы не будет, так она помрет с голоду (некому будет готовить). Я сказала, что на картинке она принесла маме и красивые цветы и приготовила вкусную пишу, и что на картинке она может сама о себе прекрасно позаботиться.
Галина вообще не может простраивать границы с матерью. В слиянии с ней.
Когда я ей показала собственные рисунки, она ободрилась. Ее вообще очень поддерживает мысль, что она не одна такая.
Перед уходом сообщила, что лучше беседовать, а не рисовать. С грустью удалилась, сказав, что через неделю еще одна выставка.
13 сессия.
Говорили о начале депрессии. Со смертью брата (от первого брака отца) не связывает. Сказала, что на пятом курсе ездила в Карпаты по выходным, а потом, «как в мае перестала, так и началось». Я напомнила, что как раз 10 мая брат и повесился. Говорила про брата, какое-то время он жил в Киеве перед смертью, она к нему в гости сбегала, чтобы провести время не дома, потом, когда он уехал, сбегала в Карпаты. Перешли на тему отца, к которому она чувствовала обиду, так как он унижал брата и ее, и она его до смерти обвиняла в том, что он довел брата до суицида. Она сказала, что лучше б его не было. Она предпочитала сбегать от отца, но никогда не говорила ему «Не делай этого со мной». Говорит о себе, что «я такая же, как он и ненавижу себя». Я сообщила о своем возмущении, когда кто-то унижает кого-то и особенно детей. Кроме того, я говорила, что да, мы похожи на родителей. Я предложила поработать с пустым стулом с отцовской фигурой. Отказалась, сказала, что ничего не получится, что все безнадежно, ей никто и ничто не поможет. Я разозлилась, когда она обесценила мою работу. Я спросила, зачем она ходит? Может, лечь в кризисный стационар, там неплохо. Можно сидеть дома и ждать, когда жизнь завершится. Спросила, кто вообще может ее поддержать. «Никто». Я: «Кто может дать 100 гривен?». Она говорит, что проживет без ста гривен. Я: «У вас нечего есть, нет денег. Кто может дать денег?». Она: «Так не бывает. У меня есть, кто приносит еду и деньги». Я: «Кто же это?» Оказалось, что мама. Потом она вспомнила подругу, к которой тоже можно обратиться. Обращается к тем, кому уже помогла, так они знают, что это такое – страдать. Я сказала, что, по-моему, даже если мы похожи на родителей в «плохом», можно это осознавать и иногда пользоваться. Я, например, узнаю в себе маму, когда эффективно прогоняю пьяницу-соседа, который ломится в дверь. (Я заметила, что на нее как-то хорошо действует мое предъявление, рассказы про мой опыт, это ее точно бодрит и поддерживает). Вдруг она вспомнила про Володю В., с которым познакомилась в мае на Фестивале авторской песни, и сегодня идет в театр. Я обрадовалась и сказала, что совсем депрессивные по театрам не ходят, по выставкам тоже, а дома лежат. Она сказала, что не может себе этого позволить. Я еще больше обрадовалась и сказала, что если она может настолько хорошо управлять собой, что сама выбирает, когда валяться, а когда ходить по зрелищам, то это очень круто и здорово. Она обрадовалась, хотя сказала, что ничего не изменилось и она ничего не чувствует. Дважды при мне говорила по телефону (хотя мы договаривались отключать на время сессии, и мне показалось, что она вдруг после моих слов о ее саморегуляции впала в какое-то гипоманиакальное состояние, эйфорию), а уходя, так же живенько обсудила со мной вопросы «тлетворного влияния телевидения», говоря вдруг очень быстро. Здесь я не смогла прояснить, что же произошло, и для меня это загадка до сих пор. И до начала маниакальной фазы я ее больше в таком состоянии не видела.
Мои попытки поработать с актуализацией чувств к отцу или брату успехом не увенчались. Развернуть ее ретрофлексию по отношению к отцу (ненависть) мне так и не удалось, и я была в разочаровании.
Жизнь вообще.
11 сессия
Галина сообщила, что ей стало хуже, то есть начала просыпаться в 5 утра и не спать. По ее словам, не может представить, как вообще где-то может работать, так как боится коллектива. Перед всеми стыдно. Все увидят, какая она «никакая». Даже перед племянником стыдно. Были мои гипотезы про сравнение себя с более успешными. Галина нарциссически продолжает обесценивать все, что она умеет. У нее существует интроект про то, что в 34 года надо уметь многое и быть успешным. На вопрос, знает ли она кого-то, кто вот точно такой, богатенький и успешный, ответила, что таких немного. Но ко всем, кто социально неуспешен, она относится хорошо. Я обращала внимание на то, что она владеет и управляет своим, пусть и маленьким бизнесом, является достаточно известным человеком в рекламном бизнесе. На что она обесценивающе говорила, что это ничего не значит. И что должна же она каким-то образом зарабатывать себе на лекарства. Я отмечала ее внутренние противоречия в структуре взглядов, но она их, к сожалению, не видела.
(Интересно то, что она проецирует на других презрение к ней, никак не проверяя проекций. За их счет она, видно, не удовлетворяет потребности в принадлежности к деятелям бизнеса, в частности рекламного. Зачем-то ей нужно идентифицировать себя как неуспешную и никакую. В «жизни» Галина общается с небогатыми, далекими от бизнеса туристами и членами клубов авторской песни).
Почему стыдно что-то рассказывать? Потому что у нее «очень трагические истории, хотя полностью трагизма всего она передать не может». И передо мной стыдно, так как я услышала всякое стыдное, нехорошее. Я сказала, что для меня это обычные, временами печальные истории. Примеры приводила, как люди не знали, что с другими происходило подобное, страдали оттого, что ненормальны. Полчаса пыталась ей разными способами сказать, что она может проверить, виню ли я ее за эти истории и что я вообще думаю. Вместо того, чтобы задать мне вопрос, она то восклицала: «О, я даже не смогла задать вопрос!!!» (хотя я ей говорила, что времени куча, и вся жизнь для этого), то манипулировала, причитала, как она не умеет задавать вопросы. Потом, в конце встречи сообщила, что ей неинтересно мнение других вообще. А про то, как протестировать реальность, не знает. Да и зачем, поскольку проецирует и все обо всех знает. И считает, что все все знают про нее. Так и не смогла задать вопрос. Ушла в печали.
Для меня эта сессия была важной в том смысле, что это была первая сессия на границе контакта и то, что Галина смогла осознать свой механизм общения с людьми (проецировать – не проверять проекции – оставаться при своих представлениях – не интересоваться людьми).
Об отсутствии ощущения жизни
7 сессия
Заговорили о том, как начинается депрессия. Она вспомнила Коктебельский джазовый фестиваль, когда «кто-то ее начал раздражать». И она, перед наступлением депрессии, начинает выражать агрессию и обиду в нехорошей, неприличной форме. Говорили о приличиях, о детстве, когда ее так учили делать. Опять о том, что ничего не выйдет. Я спросила, чем же так плохо выражать раздражение: Она ответила, что у нее ко всем раздражение. Я повторила вопрос. Молчит. Я: «А ко мне что?» она: «Не знаю» Я: «Скажите «Не хочу знать». После этого она минуты три молчала и смотрела в пол. Я повторила просьбу и попросила еще при этом смотреть на меня. Тогда она закричала: «Я даже не могу раздражения выражать! Я ничего не чувствую!» На что я спокойно сказала, что если бы я так орала, то это бы значило, что я злюсь на нее. Она начала плакать. Потом остановила себя, так как «это плохо». Я предложила выразить агрессию к маме, работу со стулом. Она почти согласилась, потом сказала, что заплачет (слезы на глазах были с третьей минуты встречи). Сказала, что со стулом плохо, ничего не выйдет. Сказала, что будет писать. Потом и от этого тоже отказалась. Сказала, что все это бесполезно. Я спросила, как же она может пользоваться тем, что предлагают? Естественно, у нее ничего не получится. Я спросила, зачем она ко мне ходит. Галя ответила, что чтобы убедится, что ничего не выйдет. Я сказала, что тогда да, не выйдет. Она: «Я так и проживу, как мертвая».
Я сказала, что если не чувствовать плохого, то не почувствуешь и хорошего. Нельзя чувствовать избирательно. Она рассказала, что как-то раз она избила себя за то, что похожа на родителей. Поговорили о ретрофлексии, о выражении агрессии. Галина разговаривала об этом монотонным голосом с каменным выражением лица. Я спросила, важно ли это ей, потому что я волнуюсь об этом. Она с таким же каменным лицом ответила, что «конечно, интересно, но что это даст?»
Я чувствовала себя отвергнутой и бесполезной. Обижалась на нее, так как она не видит меня и не слышит моего предъявления.
14 сессия
Галина рассказала о том, что всю неделю никуда почти не выходила, только 4 раза сходила в басейн. Из хорошого помнит только это. А так все дни однообразны... Я попросила рассказать о вчерашнем дне. Просыпается в 9, затем лежит в кровати, просто думает и пытается заснуть. Чтобы убить время. В 11 уходит мама, и тогда она встает, пьет кофе, курит, ест таблетку. Играет в компьютере, чтобы убить время. Я заговорила о различных других способах времяпрепровождения, чтении, чем-то творческом. Она поять взялась себя обесценивать, что ни на что не годна, что не может брать ответственность за то, что делает. Я спросила, а как же она тогда фирму организовала? На что она вскричала:”А кто мне и за что таблетки покупать будет, чтобы выжить?”. Я рассказала о паразитах, которые от др. требуют таблеток, сказала, что убивать время можно и др. способами, например, пьянствовать, колоться, по клубам экстази жрать и получить в результате “ дырку в мозгах”. А она его, на мой взгляд, очень с пользой для здоровья “убивает”, еще и эстетически радуется, когда в театры ходит. И что я наблюдаю у нее мощное желание при этом всем выжить. Спросила про мечты. Она не мечтает 10 лет после окончания Университета. Так как ничего все равно не будет. Я заговорила о детстве, когда не запрещает никто мечтать, когда ребенок живет в мечтах духовной жизнью, и взрослый тоже может, и что мы имеем право на мечты, сны... И тут она вспомнила, что ей (“как странно!”) уже три дня сны снятся. А до этого несколько месяцев она их не видела.
Я предложила поработать с фото-пейзажами (книжка “Пейзажи Колорадо”). Сначала я предложила выбрать наиболее привлекательную фотографию. Это был заснеженный густой лес поздней осенью. Описывала она его так: ” Такое редко увидишь...Краски такие красивые... Загадочный, переплетение...Какой-то глаз (о дупле), подглядывает за тем, что красиво. Приятно смотреть... Пестрый какой-то. Веселый.“ Поговорить от имени леса не смогла. Сказала, что, если туда попасть, то там умиротворение. Но делать там ничего нельзя. Так как он “один и тот же”, “непролазный”.
Я попросила выбрать противоположную картинку. Она избрала каменный пейзаж с выветриваниями, серая гамма. “Безжизненное, пустое... таинственное, враждебное. Можно там побыть, чтобы пройтись, но не долго. Там тревожно, мистические фигуры, боюсь мистики”. Сказала, что и там, и там находится подолгу нельзя.
Потом я спросила, может она найдет какую-то “среднюю” между этими двумя картинку. Она нашла фотографию большого яркого желтого осеннего дерева. Долго на нее смотрела и рассказала историю о том, что как-то, поругавшись с подругой, присела дома в кресло и задремала. Внезапно ее “схватил какой-то шар, заключил в себя и понес рывками куда-то. В результате она оказалась внутри похожей на дерево на фотографии субстанции, желтой, мягкой, в которой было хорошо и которая ее обнимала. И картинка ей это напомнила. Она спросила, не клиническая ли это была смерть? Я сказала, что вряд ли. Похоже на медитацию. М поговорили о том, что, когда плохо, можно представлять себе этот теплый шар и это дерево, уноситься туда. Чтобы это было ресурсом. На вопрос, что чувствует, сказала, что умиротворение. Говорила лучше, чем раньше, более точно.
- Динамика переносного-контпрпереносного взаимодействия.
С самого начала терапии у меня было очень положительное отношение к Галине. В балансе фрустрация-поддержка все время терапии преобладала поддержка. Мне хотелось о ней заботиться, и я ее жалела. Сама Галина иногда говорила мне, что она опирается только на меня, так как «больше не на кого». При этом я не чувствовала себя так, как будто бы кто-то посягает на мои границы, приписывая это исключительной Галининой деликатности (На 5 сессии я заметила, что обесцениваю, видимо, свою работу и то, как я отстаиваю границы).
Летом 2008, когда у Галины начался «подъем» (маниакальная фаза), меня стала раздражать ее многоречивость, темп речи (хоть сама я говорю довольно быстро, я начала в сессиях «тормозить» себя и ее, останавливать, чтобы она хоть немного могла осознать происходящее с ней. У нее, по всей видимости, тоже нарастало раздражение ко мне, но она отказывалась об этом говорить, только удивленно поднимала брови в ответ на мои предположения или вопросы о чувствах.
К самому концу терапии она ни разу не сказала о чувствах ко мне. Только об интересе или важности общения со мной. Если свои чувства к матери или отцу она смогла обозначить, то ко мне не обозначала. Я говорила, что мне грустно от этого, говорила, как я волнуюсь о ней, как сопереживаю или восхищаюсь, или злюсь, она на это только мимически реагировала (высоко поднимала брови, удивлялась). Видимо, с людьми Галина на сближение не идет, обратной связи не дает, очень тяжело быть с ней в отношениях, не то, что в контакте. В начале сентября я чувствовала обиду на нее, так как она не хотела быть со мной в более доверительных отношениях и не позвонила мне к 1 сентября, как мы договорились перед моим отпуском. Галина вернулась в терапию в середине сентября. Я увидела, что она опять отчуждена, эмоционально холодна и закрыта. Я злилась на нее, что она не хочет ничего делать, приходит без запроса, перекладывает на меня ответственность за течение терапии. Через полтора месяца работы Галина прекратила терапию.
6. Оценка случая.
Какие способы прерывания контакта использует клиент для того, чтобы справиться с неприемлемыми аффектами: интроекты, слияние, проекции, дефлексию, профлексию.
Типичные паттерны взаимодействия: Обесценивание себя, партнера. Идеализация партнера (мужчины, терапевта). Обвинение партнера по общению в проблемах. Контроль партнера и гиперответственность в отношениях с мужчинами. Манипуляции. Проекции не проверяет. Интроецирует. Ретрофлексия чувств к матери и отцу. В терапии держится отстраненно (большей частью), очень редко бывала работа на границе контакта.
Фокус в терапии: Поддержка. Обучение выстраиванию границ. Выход из слияния, работа по поводу сепарации с матерью. Работа со сверхобобщениями.
7. Психоаналитическая диагностика личности (по Н. МакВильямс) или диагностика в какой-либо парадигме, предпочитаемой терапевтом.
Депрессивно-маниакальная личность. Негативный аффект направлен на себя (ретрофлексия). Ощущение вины вместо гнева, злости и сходных чувств. Дисфория и печаль. Нарциссизм и мазохизм являются адаптивными механизмами к чувству вины.
8. Оценка клиента с точки зрения показаний того или иного вида психотерапии.
- Оценка пригодности клиента для того или иного вида психотерапии (способностей Эго);
С Галиной лучше работать в поддерживающей терапии. Поскольку Галина чувства свои не распознает, подавляет, но может осознавать ощущения в теле, то можно работать больше с ее personality и id. Функция эго у нее почти отсутствует (во время маниакальной фазы, хотя запроса по прежнему не было, Галина обычно рассказывала о том, как провела неделю, она совершенно точно могла быстро принимать решения и выбирать). Ждет интроектов от терапевта (как раньше от родителей и почти всегда от своих молодых людей), чтобы он говорил, что делать. Иногда я задавала ей задания на дом (чтобы она видела хоть какие-то цели и жизнь ее обрела структуру), чтобы она писала дневник, что было хорошего и плохого, как день проводила и т.п. Иногда я работала с ней в поведенческой терапии или когнитивной (обсуждала ее иррациональные идеи и сверхобобщения «Все кончено», «Все меня ненавидят»).
- Мотивация клиента – средняя.
- Оценка жизненной ситуации клиента (наличие острых кризисов; поддержка в окружении, возможность выполнять условия сеттинга).
Поддержкой в окружении Галина к концу терапии особо не пользовалась, не умея ее получать (летом, находясь на «подъеме» в поддержке, по ее словам, не нуждалась, а бодро поддерживала окружающих). Условия сеттинга клиентка выполняла в большинстве случаев, иногда переносила сессии и один раз опоздала на 20 минут.
У меня впечатление незавершенности. Много горечи после ее ухода. Мысли о том, что сколько же можно было сделать (поработать с травмами в ее жизни)! У меня мало опыта, и я не знаю, может быть, на первом году терапии не все настолько доверяют терапевту, что прорабатывают с ним трагические ситуации своей жизни. Я скучаю по Галине и иногда думаю, как она поживает. Странное впечатление от работы из-за того, что мне не удалось сблизиться с клиенткой так, как у меня происходило с другими клиентами. Хотя мы работали довольно долго по сравнению с остальными случаями в моей практике. Я метафорически чувствовала себя бабочкой, которая бьется в стекло, пытаясь пробиться к другой бабочке, которая ее не замечает, хотя иногда на секунду задерживает на ней взгляд своих огромных фасеточных глаз…
